Неточные совпадения
Минуты две они молчали,
Но к ней Онегин
подошелИ молвил: «Вы ко мне писали,
Не отпирайтесь. Я прочел
Души доверчивой признанья,
Любви невинной излиянья;
Мне ваша искренность мила;
Она в волненье привела
Давно умолкнувшие чувства;
Но вас хвалить я
не хочу;
Я за нее вам отплачу
Признаньем также без искусства;
Примите исповедь мою:
Себя на суд вам отдаю.
«Так ты женат!
не знал я ране!
Давно ли?» — «Около двух лет». —
«На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!»
«Ты ей знаком?» — «Я им сосед». —
«О, так пойдем же». Князь
подходитК своей жене и ей подводит
Родню и друга своего.
Княгиня смотрит на него…
И что ей душу ни смутило,
Как сильно ни была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто
не изменило:
В ней сохранился тот же тон,
Был так же тих ее поклон.
Однообразный и безумный,
Как вихорь жизни молодой,
Кружится вальса вихорь шумный;
Чета мелькает за четой.
К минуте мщенья приближаясь,
Онегин, втайне усмехаясь,
Подходит к Ольге. Быстро с ней
Вертится около гостей,
Потом на стул ее сажает,
Заводит речь о том, о сем;
Спустя минуты две потом
Вновь с нею вальс он продолжает;
Все в изумленье. Ленский сам
Не верит собственным глазам.
Он был
не глуп; и мой Евгений,
Не уважая сердца в нем,
Любил и дух его суждений,
И здравый толк о том, о сем.
Он с удовольствием, бывало,
Видался с ним, и так нимало
Поутру
не был удивлен,
Когда его увидел он.
Тот после первого привета,
Прервав начатый разговор,
Онегину, осклабя взор,
Вручил записку от поэта.
К окну Онегин
подошелИ про себя ее прочел.
Подошедши к бюро, он переглядел их еще раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно, в один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни,
не погребут его самого, к неописанной радости зятя и дочери, а может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню.
— Подлец ты! — вскрикнул Чичиков, всплеснув руками, и
подошел к нему так близко, что Селифан из боязни, чтобы
не получить от барина подарка, попятился несколько назад и посторонился.
Чичиков, разумеется,
подошел тот же час к даме и,
не говоря уже о приличном приветствии, одним приятным наклоненьем головы набок много расположил ее в свою пользу.
Чичиков
не без удовольствия
подошел к ее ручке.
На что Петрушка ничего
не отвечал и старался тут же заняться каким-нибудь делом; или
подходил с щеткой к висевшему барскому фраку, или просто прибирал что-нибудь.
Подошедши к окну, он начал рассматривать бывшие перед ним виды: окно глядело едва ли
не в курятник; по крайней мере, находившийся перед ним узенький дворик весь был наполнен птицами и всякой домашней тварью.
— Этого ты меня
не заставишь сделать, — сказал Чичиков хладнокровно и,
подошедши к доске, смешал шашки.
Несколько раз
подходил он к постели, с тем чтобы их скинуть и лечь, но никак
не мог: сапоги, точно, были хорошо сшиты, и долго еще поднимал он ногу и обсматривал бойко и на диво стачанный каблук.
Собакевич, оставив без всякого внимания все эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал его всего, так что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково вам, господа, покажется вот это произведенье природы?» —
подошел было к нему с вилкою вместе с другими, то увидел, что от произведенья природы оставался всего один хвост; а Собакевич пришипился так, как будто и
не он, и,
подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
— О! это была бы райская жизнь! — сказал Чичиков, вздохнувши. — Прощайте, сударыня! — продолжал он,
подходя к ручке Маниловой. — Прощайте, почтеннейший друг!
Не позабудьте просьбы!
— А, херсонский помещик, херсонский помещик! — кричал он,
подходя и заливаясь смехом, от которого дрожали его свежие, румяные, как весенняя роза, щеки. — Что? много наторговал мертвых? Ведь вы
не знаете, ваше превосходительство, — горланил он тут же, обратившись к губернатору, — он торгует мертвыми душами! Ей-богу! Послушай, Чичиков! ведь ты, — я тебе говорю по дружбе, вот мы все здесь твои друзья, вот и его превосходительство здесь, — я бы тебя повесил, ей-богу, повесил!
То садился он на диван, то
подходил к окну, то принимался за книгу, то хотел мыслить, — безуспешное хотенье! — мысль
не лезла к нему в голову.
— Барин! ничего
не хотите закусить? — сказала в это время,
подходя к нему, старуха.
— Василий Петрович, — сказал есаул,
подойдя к майору, — он
не сдастся — я его знаю. А если дверь разломать, то много наших перебьет.
Не прикажете ли лучше его пристрелить? в ставне щель широкая.
Едва я успел ее рассмотреть, как услышал шум шагов: два казака бежали из переулка, один
подошел ко мне и спросил:
не видал ли я пьяного казака, который гнался за свиньей.
— Оттого, что солдатская шинель к вам очень идет, и признайтесь, что армейский пехотный мундир, сшитый здесь, на водах,
не придаст вам ничего интересного… Видите ли, вы до сих пор были исключением, а теперь
подойдете под общее правило.
Лошади были уже заложены; колокольчик по временам звенел под дугою, и лакей уже два раза
подходил к Печорину с докладом, что все готово, а Максим Максимыч еще
не являлся. К счастию, Печорин был погружен в задумчивость, глядя на синие зубцы Кавказа, и, кажется, вовсе
не торопился в дорогу. Я
подошел к нему.
Я
подошел к окну и посмотрел в щель ставня: бледный, он лежал на полу, держа в правой руке пистолет; окровавленная шашка лежала возле него. Выразительные глаза его страшно вращались кругом; порою он вздрагивал и хватал себя за голову, как будто неясно припоминая вчерашнее. Я
не прочел большой решимости в этом беспокойном взгляде и сказал майору, что напрасно он
не велит выломать дверь и броситься туда казакам, потому что лучше это сделать теперь, нежели после, когда он совсем опомнится.
Она при мне
не смеет пускаться с Грушницким в сентиментальные прения и уже несколько раз отвечала на его выходки насмешливой улыбкой, но я всякий раз, как Грушницкий
подходит к ней, принимаю смиренный вид и оставляю их вдвоем; в первый раз была она этому рада или старалась показать; во второй — рассердилась на меня; в третий — на Грушницкого.
Когда я
подошел к ней, она рассеянно слушала Грушницкого, который, кажется, восхищался природой, но только что завидела меня, она стала хохотать (очень некстати), показывая, будто меня
не примечает.
— Я этого
не ожидал от тебя, — сказал он,
подойдя ко мне и взяв меня за руку.
Я
подошел к краю площадки и посмотрел вниз, голова чуть-чуть у меня
не закружилась, там внизу казалось темно и холодно, как в гробе; мшистые зубцы скал, сброшенных грозою и временем, ожидали своей добычи.
Вулич молча вышел в спальню майора; мы за ним последовали. Он
подошел к стене, на которой висело оружие, и наудачу снял с гвоздя один из разнокалиберных пистолетов; мы еще его
не понимали; но когда он взвел курок и насыпал на полку пороха, то многие, невольно вскрикнув, схватили его за руки.
— Знаешь, Дунечка, как только я к утру немного заснула, мне вдруг приснилась покойница Марфа Петровна… и вся в белом…
подошла ко мне, взяла за руку, а сама головой качает на меня, и так строго, строго, как будто осуждает… К добру ли это? Ах, боже мой, Дмитрий Прокофьич, вы еще
не знаете: Марфа Петровна умерла!
Прошло минут пять. Он все ходил взад и вперед, молча и
не взглядывая на нее. Наконец,
подошел к ней, глаза его сверкали. Он взял ее обеими руками за плечи и прямо посмотрел в ее плачущее лицо. Взгляд его был сухой, воспаленный, острый, губы его сильно вздрагивали… Вдруг он весь быстро наклонился и, припав к полу, поцеловал ее ногу. Соня в ужасе от него отшатнулась, как от сумасшедшего. И действительно, он смотрел, как совсем сумасшедший.
–…
Не верю!
Не могу верить! — повторял озадаченный Разумихин, стараясь всеми силами опровергнуть доводы Раскольникова. Они
подходили уже к нумерам Бакалеева, где Пульхерия Александровна и Дуня давно поджидали их. Разумихин поминутно останавливался дорогою в жару разговора, смущенный и взволнованный уже тем одним, что они в первый раз заговорили об этом ясно.
Он внимательно и с напряжением посмотрел на сестру, но
не расслышал или даже
не понял ее слов. Потом, в глубокой задумчивости, встал,
подошел к матери, поцеловал ее, воротился на место и сел.
Он стоял среди комнаты и в мучительном недоумении осматривался кругом;
подошел к двери, отворил, прислушался; но это было
не то.
Раскольников с побледневшими губами, с неподвижным взглядом тихо приблизился к нему,
подошел к самому столу, уперся в него рукой, хотел что-то сказать, но
не мог; слышались лишь какие-то бессвязные звуки.
— Ну, ты! следователь!.. Ну, да черт с вами со всеми! — отрезал Разумихин и вдруг, рассмеявшись сам, с повеселевшим лицом, как ни в чем
не бывало,
подошел к Порфирию Петровичу.
Раскольников поскорей
подошел к воротам и стал глядеть:
не оглянется ли он и
не позовет ли его?
А вот теперь смотрите сюда: этот франт, с которым я сейчас драться хотел, мне незнаком, первый раз вижу; но он ее тоже отметил дорогой сейчас, пьяную-то, себя-то
не помнящую, и ему ужасно теперь хочется
подойти и перехватить ее, — так как она в таком состоянии, — завезти куда-нибудь…
Но только что он отворил дверь в сени, как вдруг столкнулся с самим Порфирием. Тот входил к нему. Раскольников остолбенел на одну минуту. Странно, он
не очень удивился Порфирию и почти его
не испугался. Он только вздрогнул, но быстро, мгновенно приготовился. «Может быть, развязка! Но как же это он
подошел тихонько, как кошка, и я ничего
не слыхал? Неужели подслушивал?»
— Ни слова! Ни жеста! — вскрикнул Раскольников, удерживая Разумихина; затем,
подойдя чуть
не в упор к Лужину...
Он
подошел к Дуне и тихо обнял ее рукой за талию. Она
не сопротивлялась, но, вся трепеща как лист, смотрела на него умоляющими глазами. Он было хотел что-то сказать, но только губы его кривились, а выговорить он
не мог.
Он ничего
не мог выговорить. Он совсем, совсем
не так предполагал объявить и сам
не понимал того, что теперь с ним делалось. Она тихо
подошла к нему, села на постель подле и ждала,
не сводя с него глаз. Сердце ее стучало и замирало. Стало невыносимо: он обернул к ней мертво-бледное лицо свое; губы его бессильно кривились, усиливаясь что-то выговорить. Ужас прошел по сердцу Сони.
Во все время этой сцены Андрей Семенович то стоял у окна, то ходил по комнате,
не желая прерывать разговорa; когда же Соня ушла, он вдруг
подошел к Петру Петровичу и торжественно протянул ему руку.
Вдруг он переступил осторожно через порог, бережно притворил за собой дверь,
подошел к столу, подождал с минуту, — все это время
не спуская с него глаз, — и тихо, без шуму, сел на стул подле дивана; шляпу поставил сбоку, на полу, а обеими руками оперся на трость, опустив на руки подбородок.
Вдруг подле него очутилась Соня. Она
подошла едва слышно и села с ним рядом. Было еще очень рано, утренний холодок еще
не смягчился. На ней был ее бедный, старый бурнус и зеленый платок. Лицо ее еще носило признаки болезни, похудело, побледнело, осунулось. Она приветливо и радостно улыбнулась ему, но, по обыкновению, робко протянула ему свою руку.
В самую эту минуту вдруг мелкие, поспешные шаги послышались недалеко на лестнице.
Подходил еще кто-то. Раскольников и
не расслышал сначала.
«Зачем тут салоп? — подумал он, — ведь его прежде
не было…» Он
подошел потихоньку и догадался, что за салопом как будто кто-то прячется.
И видел я тогда, молодой человек, видел я, как затем Катерина Ивановна, так же ни слова
не говоря,
подошла к Сонечкиной постельке и весь вечер в ногах у ней на коленках простояла, ноги ей целовала, встать
не хотела, а потом так обе и заснули вместе, обнявшись… обе… обе… да-с… а я… лежал пьяненькой-с.
Он прямо
подошел к отцовскому возу, но на возу уже его
не было: Остап взял его себе под головы и, растянувшись возле на земле, храпел на все поле.
— Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал Бульба. — Моли Бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую, [Рыцарскую. (Прим. Н.В. Гоголя.)] чтобы стояли всегда за веру Христову, а
не то — пусть лучше пропадут, чтобы и духу их
не было на свете!
Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.
Но никто
не хотел слушать. К счастию, в это время
подошел какой-то толстяк, который по всем приметам казался начальником, потому что ругался сильнее всех.
Наконец и сам
подошел он к одному из возов, взлез на него и лег на спину, подложивши себе под голову сложенные назад руки; но
не мог заснуть и долго глядел на небо.